Ajax_preloader_70

Над розовым морем…

Над розовым морем…, фото — «Рекламы Севастополя»Источник фото - http://reklama-sev.com.ua/

 Более двадцати лет провел Вертинский в эмиграции, много странствовал, порой тяжело трудился, чтобы заработать на кусок хлеба, без устали выступал для рассеявшихся по всему миру русских, бежавших от новой власти, часто испытывал нужду. Артист тосковал по родине и дважды обращался к советскому правительству с просьбой разрешить ему вернуться. Но певцу отказывали, а потом вдруг пригласили в консульство и сообщили, что по ходатайству комсомольской организации возвращение на Родину ему разрешено. Вертинский расплакался прямо в кабинете посла…

В Советской России Пьеро, к его удивлению, не забыли - пластинки Вертинского слушали и старые поклонники, и комсомольцы на вечеринках. Александру Николаевичу к тому времени шел пятьдесят пятый год, казалось, пик формы артиста давно миновал, но нет - с возвращением в Советский Союз начался новый виток успеха Вертинского - многочисленные гастроли с аншлагами, постоянный ажиотаж вокруг билетов на его концерты, высокие заработки, государственные награды, квартира в центре Москвы, машина и шикарный рояль в подарок от правительства... «Я счастлив, -  писал Александр Николаевич своему знакомому в Шанхай, - первый раз в жизни по-настоящему. У меня есть родина, семья и угол. Любимый труд и всеобщее признание. Больше мечтать не о чем».  21 мая 1957 года Вертинского не стало.

«Над розовым морем вставала луна, Во льду зеленела бутылка вина… И томно кружились влюбленные пары Под жалобный рокот гавайской гитары. Послушай… О, как это было давно…Такое же море и то же вино…» Эти строчки из написанной в эмиграции песни поэта, композитора и певца Александра Вертинского ностальгически навеяны порой, когда Вертинский пел в Севастополе. Влюбленные пары кружили в вальсе по террасе ресторана «Волна» на Приморском бульваре, Вертинский был сказочно популярен, а все испытания жизни скрывала пелена будущего…

Александр Николаевич Вертинский родился в Киеве в 1889 году. Филологическое чутье, видимо, передалось Саше по наследству от отца, публиковавшего фельетоны в «Киевском слове», а вот его артистичность, голос и умение покорять публику были совершенно уникальными. Первые громкие успехи Вертинского на эстраде относятся к 1913-14 годам. До того он пробовал писать стихи и рассказы (которые, кстати, печатали киевские газеты), пытался стать драматическим актером, но был забракован самим Станиславским, из-за того что сильно картавил. Более удачно у Вертинского складывались отношения с кино, в котором он дебютировал в 1912 году, а затем снимался практически всю жизнь до самых последних дней. Но настоящую, безумную славу Александру Вертинскому принесло исполнение песенок собственного сочинения. Его песни не были похожи на другие - Вертинский писал песни-новеллы, в которых были сюжет, действие и людские судьбы. Тонкое колдовство его голоса обожали все: и падшие женщины, про которых Вертинский со своей милой картавостью пел: «Дни бегут все быстрей и короче. И уже в кабаках пятый год с иностранцами целые ночи вы танцуете пьяный фокстрот», и мечтатели, для которых у него всегда была в запасе яркая экзотика чужих волшебных городов, и попавшая в плен столь модного в те времена кокаина богема - для каждого у него находились слова утешения. Поразительно артистичный, он блестяще владел искусством интонации, мог одним жестом «сыграть» презрение, гордость, покорность судьбе … В восторге были слушатели и от особой манеры исполнения Вертинского. В начале карьеры от страха перед залом он выступал в гриме: с набеленным лицом, резко подведенными бровями - в образе и костюме Пьеро. Такой оригинальный образ производил на публику чарующее впечатление. На нотах и афишах так и писали: «Песенки печального Пьеро - ариетки». Перед началом и во время Первой мировой войны певец давал уже сольные концерты и гастролировал в крупнейших городах страны. Слава его росла, чему в немалой степени поспособствовал также тот факт, что у Вертинского появился издатель - ловкий делец скупал у автора песни по дешевке и издавал их стихи и ноты большими тиражами. Чуть ли не в каждом нотном магазине России витрина была украшена портретом Пьеро, и вся страна вскоре уже знала слова и мелодии наизусть. Севастополь не был исключением - к приезду Вертинского нечаянная «раскрутка» уже сделала свое дело. Все хотели посмотреть на молодого исполнителя и послушать, как поет знакомые песни он сам.

Весь 17-й и 18-й годы Пьеро ездил по России с гастролями. В это же время вместе с отступающими белогвардейскими армиями на юг катилась и огромная волна будущих эмигрантов, по инерции «отступал» и Вертинский со своими концертами и, в конце концов, оказался в Севастополе. Крым стал последним клочком земли, еще удерживаемым измученными людьми, которых уже трудно было назвать армией. Белые генералы перессорились, некоторые убежали за границу, кто-то застрелился, другие перешли на сторону красных… Но с одним из них - не по собственной воле - Вертинский познакомился близко: в 1918 году в Одессе его более чем настойчиво «пригласили» в вагон к генералу Слащеву - человеку жестокому и опасному, державшему в страхе и своих подчиненных, и гражданское население. Слащев расстреливал без раздумий, его приказы часто отдавали самодурством, но при том он был, несомненно, храбрым военным и имел свое представление о чести мундира. Генерал попросил Вертинского спеть ему «эту, о мальчиках…» - под впечатлением гибели трехсот московских юнкеров Александр Вертинский написал: «Я не знаю, зачем и кому это нужно, кто послал их на смерть недрожащей рукой…». Когда Вертинский закончил петь, Слащев спросил: «Вам не страшно…, что все эти молодые жизни псу под хвост? Для какой-то сволочи, которая сидит на чемоданах!» Позже, когда певец жил в севастопольской гостинице Киста и дни старого строя даже в Севастополе были уже сочтены, Слащев иногда приезжал с фронта. Испуганная прислуга срочно накрывала стол в считавшемся еще совсем недавно лучшим в городе ресторане гостиницы. Вертинского стаскивали с постели. Он одевался, стуча зубами от осеннего холода (топить номера уже было нечем), спускался в ресторан, пил со Слащевым водку, разговаривал и пел. Пьяный вояка, обнажая в ухмылке зеленовато-черные гнилые зубы, говорил, сплевывая на пол, что пока у него хватит семечек, Перекоп он не сдаст - у генерала Слащева была привычка идти в атаку впереди, пощелкивая семечки под свистящими пулями. Так, считал Слащев, он «успокаивает своих мальчиков».

А Александр Вертинский в те дни пел в севастопольских кабаках, в тех самых, в которых пьяные офицеры стреляли в потолок, орали «Боже, царя храни» и под дулами револьверов заставляли публику вставать под гимн. Севастополь наводнился дезертирами с фронта - грязными, худыми и оборванными. Они спали где придется: на скамейках бульвара, в вестибюлях гостиниц и даже просто на тротуарах, пока ночи были теплые. Наш город, как последний оплот старой жизни, принимал все, что осталось от прежней России: сюда со всех сторон бежали остатки правительственных учреждений, политических партий. Великосветские дамы, бывшие фрейлины двора, со слезами на глазах продавали спекулянтам свои драгоценности. Спекулянты платили за бриллианты «колокольчиками» - корниловскими купюрами в тысячу рублей, что были уже практически бесполезны. Ведро воды стоило сто тысяч, все цены исчислялись миллионами, или «лимонами», как их и тогда называли - история циклична… Представители посольств и консульств разных государств бойко торговали паспортами, военные чиновники брали взятки направо и налево, но никому ничем помочь не могли. В ресторанах уже нечем было кормить, в магазинах нечего да и некому было продавать, оборванные граждане шатались по грязным кафе и опустевшим кондитерским. В театре «Ренессанс» еще играла какая-то труппа, а по ручкам бархатных кресел ползали вши.

Однажды утром Вертинский получил телеграмму: «Приезжай ко мне, мне скучно без твоих песен. Слащев».

На фоне кошмара всеобщей истерии, начинавшегося голода и холода, вероятно, именно это «дружеское» послание стало последней каплей: ночью, встретив в гостинице знакомого капитана-грека, Вертинский попросил взять его на борт парохода, шедшего в Константинополь. «В этот день на рейде стоял пароход «Великий князь Александр Михайлович», - писал Вертинский о своем отъезде. На нем уезжал обиженный Деникиным генерал Врангель со своей свитой». Это было 14 ноября 1920 года.

Графская пристань помнит, как в тот жестокий день, как и в другие страшные дни 20 года, порт был забит людьми. Каждый в этой толпе желал лишь одного: во что бы то ни стало пробиться к сходням  последних пароходов. В тесноте перегруженного сверх всякой меры «Великого князя Александра Михайловича» на верхней палубе стоял Вертинский. Он видел, как на берегу офицер пробивал себе дорогу в толпе ударами тяжелого чемодана, как нарастала паника. Слышал, как истерически кричали женщины, неистово бранились мужчины, кто-то стрелял в толпе, рвались уже совсем недалеко снаряды. Судно отчалило, и чем шире становилась полоса воды между пароходом и берегом, тем громче кричала от безысходности толпа и ближе слышались разрывы снарядов. И вот снаряды уже начали падать в воду возле пристани, а затем и на пристань - туда, где были люди... Обезумевшая толпа ринулась от причала в обратную сторону -  к городу. За пароходом из последних сил плыли оставленные на берегу казаками, и попрыгавшие в воду вслед за отошедшим судном их верные кони. Выбившись из сил, то один, то другой конек, глядя в глаза хозяину, с жалобным ржанием уходил ко дну. Казаки, не сдерживая слез, стали расстреливать своих лошадей. Пароход уходил все дальше и дальше, навсегда…

Подготовила Анна Шмелева

Опубликовано 03 июня 2013
Просмотров: 1506

Поделитесь новостью с друзьями и подписчиками

Добавить комментарий

captcha
Ajax_preloader_70Ajax_preloader_70Ajax_preloader_70